Сто лет назад в нашей стране попробовали отменить домашний обед. Вместо кастрюль на собственной плите — конвейер, весы и талон на порцию. Людей агитировали взашей гнать «кухонное рабство» и стать адептами общественного питания. По всему СССР строили странные здания, а участниками эксперимента стали сотни тысяч людей. К чему это привело и чем закончилось – в материале spb.aif.ru.
Обед как государственное дело
В 1920-е годы советская власть взялась перестраивать не только заводы и школы, но и быт. Даже то, как человек ест, спит, моет посуду. Считалось, что новый человек не должен тратить вечера у плиты. Для этого придумали два решения — дома-коммуны и фабрики-кухни. Об этом, к слову, очень подробно рассказывается на выставке в музее Хлеба, которая открылась там 2 сентября.
В квартирах домов-коммун, как правило, не было кухонь. А если и были, то совсем крошечные. Питаться жильцы должны были на фабриках-кухнях, где готовили еду на всех сразу, как на заводе. Обед из семейного дела превратился в государственную задачу, а быт — в объект проектирования наравне с жилмассивом или цехом.
Фабрики-кухни в прессе тогда называли дворцами питания и школами общественного питания. Задача была масштабная: освободить женщину от «кухонного рабства» и накормить рабочего горячей едой. В обиход вошли новые слова — механизация, санитарные нормы, гигиена, рацион, питательность. Калорийность обеда считали заранее, а пищевой рацион утверждали по нормам. Обед перестал быть домашним делом и стал производственным процессом, который можно просчитать, взвесить, поставить на поток.
Внутри фабрики-кухни были кафе, обеденные и банкетные залы, магазин полуфабрикатов, лаборатория, холодильники, хранилища, заготовочные, мойка и гардероб. Были даже комнаты отдыха с газетами и шахматами. Порции взвешивали, посуду мыли на конвейере, обеды отпускали по талонам. Одно предприятие могло выдать десятки тысяч блюд в день и развезти их по столовым района.
Первая фабрика-кухня в стране открылась в 1925 году в Иваново-Вознесенске. Нарком здравоохранения Николай Семашко, осмотрев её, произнёс ту фразу, ставшую знаменитой — назвав новое здание бомбой, «брошенной в старый быт». Идею тут же разнесли по всему Союзу, а общественное питание получило короткое имя «Нарпит». За десять лет в стране построили несколько десятков таких зданий, в том числе в Ленинграде.
Долой кухонное рабство
Плакаты тех лет призывали: «Долой кухонное рабство!», «Даёшь новый быт!». За этими словами стоял простой расчёт: стране нужны были рабочие руки, а значит, женщина должна уйти с кухни к станку. Домашняя готовка считалась пережитком, тратой времени и топлива. Фабрика-кухня брала этот труд на себя: готовила на тысячу человек, а не на семью из трёх-четырёх. Считалось, что так дешевле, чище и быстрее.
Обеденный зал был и местом пропаганды: за столами читали газеты, на стенах висели плакаты о гигиене и правильном питании. Считалось, что человек, привыкший есть в столовой, быстрее привыкнет и к коллективной жизни в целом. В таком питании видели один из инструментов воспитания нового гражданина.
Ленинград строил фабрики-кухни быстро и по единому образцу. Первой стала Выборгская фабрика-кухня на Большом Сампсониевском проспекте, 45. Её открыли 5 мая 1930 года. Проект выполнила группа молодых зодчих, называвших себя архитекторами-урбанистами: Армен Барутчев, Исидор Гильтер, Иосиф Меерзон и Яков Рубанчик. Здание состояло из двух корпусов — производственного и торгово-обеденного.
Следом появилась Василеостровская фабрика-кухня на Большом проспекте Васильевского острова, 68. Те же авторы, те же ленточные окна и строгие объёмы. В 2024 году это здание признали памятником. Позже построили Московскую фабрику-кухню на Московском проспекте, 114, и фабрику-кухню № 3 на Большом Сампсониевском проспекте, 61. К середине 1930-х в городе работало несколько десятков таких предприятий. Они вставали рядом с жилмассивами и заводами, потому что кормить должны были прежде всего рабочих окраин.
Дом без плиты
Дома-коммуны решали ту же задачу, но с другой стороны. Если еду готовят на фабрике, то зачем человеку своя плита? В новых домах делали квартиры-ячейки без кухонь, зато с общими столовыми, душевыми, прачечными и яслями. Жилец должен был спать, есть и работать в разных местах, по расписанию.
Эта идея восходила к проектам фаланстера, весьма популярным в конце XIX — начале ХХ века. Французский утопист Шарль Фурье придумал коммуны, где всё общее, а быт устроен как машина. У Чернышевского в четвертом сне Веры Павловны эти черты носят образы чугунного и стеклянного дворцов. Предполагалось, что человек приходит домой только ночевать, а всё остальное ему обеспечивает государство.
Но на практике вышло иначе. Люди не хотели жить по часам, а общие столовые не справлялись. Многие дома-коммуны быстро превратились в обычные, с тесными комнатами и одной кухней на этаж. Другие, как жилмассивы на Выборгской стороне или Палевский жилмассив, строились по смягчённому сценарию: отдельные квартиры, но с общими прачечными, яслями и клубами. Вскоре от радикального обобществления быта начали отходить — слишком дорого и неудобно.
Слеза социализма
Самый известный ленинградский дом-коммуна стоит на улице Рубинштейна, 7. Официально он назывался «дом-коммуна инженеров и писателей». Построил его в 1929–1931 годах архитектор Андрей Оль, ученик Фёдора Лидваля. Дом возводили на паях, деньги вносили сами будущие жильцы. Горожане прозвали здание «Слезой социализма», а жильцов — «слезинцами».
В доме были длинные коридоры, крошечные комнаты на две и четыре койки, общие кухни и ванные. Прозвище закрепилось за аскетичный, скучный вид здания и за неудобства, которые оно принесло жильцам.
В доме жили молодые литераторы и инженеры. Среди них поэт Вольф Эрлих, фотохудожница Ида Наппельбаум, издательский работник Маргарита Довлатова — тетя писателя Сергея Довлатова, актриса Мария Берггольц. С 1932 по 1943 год здесь жила ее сестра Ольга Берггольц. В книге «Дневные звёзды» она назвала дом «самым нелепым домом в Ленинграде».
Берггольц — поэт и прозаик, военный корреспондент. Она родилась 16 мая 1910 года в Петербурге. В конце 1938 года её арестовали по обвинению в связях с врагами народа, а летом 1939-го освободили за&nb da0 sp;недоказанностью. В блокаду её голос по Ленинградскому радио стал голосом города, за что её позже назвали «блокадной музой». В доме на Рубинштейна вышли её первые книги — «Стихотворения», «Ночь в новом мире», «Годы штурма». Её строки «Никто не забыт и ничто не забыто» высечены на мемориале Пискарёвского кладбища и многих памятниках павшим на войне. Сегодня на фасаде дома висит мемориальная доска.
Обед без идеи
Эксперимент с общепитом не удался. Строить фабрики-кухни оказалось дорого, кормить весь район из одной точки — неудобно. Постепенно здания превратили в столовые и магазины, потом — в офисы и торговые центры. Но сами постройки остались: конструктивистские корпуса до сих пор стоят во многих городах.
Выставка «Первое, второе и компот» в Музее Хлеба показывает, что исчез не сам принцип, а социальная задача. Современные производственные базы для сетевых заведений и служб доставки — прямые наследники фабрик-кухонь. Только обедов по талонам там больше нет.
В залах музея представлены агитационные тарелки, посуда, предметы сервировки и хлеборезка 1930-х годов. Центральный государственный архив кинофотодокументов Санкт-Петербурга предоставил архивные фотографии.
Посетители увидят лозунги и плакаты тех лет, вспомнят легендарные советские пирожные, заглянут в кастрюли, рассмотрят конвейер для мытья посуды, отдохнут за журналом «Мурзилка» в культуголке и почувствуют, что совершили прыжок в прошлое длинной в сто лет.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
