Петербургский художник Виктор Забуга привык провоцировать: расклеивал по городам собственные портреты, устраивал перформансы. Но в последние годы в его искусстве появились другие темы — Россия, война, память. Несколько лет назад художник добровольцем отправился в зону СВО, где полгода служил штурмовиком. Фронтовой опыт лёг в основу его нового выставочного проекта, а в октябре художник вновь ушёл на передовую. О том, как андеграунд сочетается с патриотизмом и что война меняет в художнике, — в интервью spb.aif.ru.
«Взрослый теперь ты»
— Виктор, в конце 2010-х вашими портретами был оклеен центр Петербурга. Зачем было расклеивать собственное лицо?
— В первую очередь это была шутка: заставить человека тебя знать, заставить смотреть на тебя. В граффити артист обычно, наоборот, прячется за тегом, никнеймом, сохраняет анонимность. А я сделал наглую вещь — просто выставил собственное лицо. То есть пошёл против этих правил.
Захотел — сделал. Было весело.

— Ваш переход к открыто патриотической позиции для некоторых был неожиданным. Как она формировалась?
— На самом деле никакого момента, когда я вдруг проснулся и стал патриотом, не было. Я некоторое время жил в Европе, в Берлине, примерно с 2017 года до ковидных времён. Сначала даже думал о переезде. А когда пожил там, стал задаваться вопросом: зачем?
В России огромное непаханое поле — и в искусстве, и вообще в культуре. Почему я должен пытаться встроиться туда, где всё уже перенасыщено, если могу что-то делать у себя на Родине?
А дальше ты просто взрослеешь. Когда ты ребёнок, происходит какой-то конфликт, война — и кажется: взрослые разберутся. Это их проблемы. А потом в какой-то момент понимаешь: взрослый теперь ты. И то, что будет со страной дальше, в том числе ложится на твои плечи.
И для меня патриотизм — это ведь не просто флаг, герб или буква Z. Это гораздо глубже. Это размышление о своей стране, своём народе, истории.
— Насколько такая позиция вообще привычна для современной художественной среды?
— По моим ощущениям, людей с патриотической позицией там не так много. Современная арт-среда всё равно долго была ориентирована на западные институции, ярмарки, социальные сети.
Но здесь я не хочу говорить, что один художник хороший, потому что он патриот, а другой плохой из-за противоположных взглядов. Это было бы глупо. Даже если художник совершенно другой политической позиции, но сделал сильную работу, я могу сказать: «Классно». Например, мне близки некоторые работы Петра Павленского, хотя наши взгляды совершенно разные.
Гораздо хуже для меня безразличие — когда человек вообще делает вид, что вокруг ничего не происходит, лишь бы ему не мешали тусоваться, продавать работы и жить своей жизнью.
«Первый штурм — мой главный перформанс»
— Почему в итоге вы сами решили отправиться на СВО добровольцем?
— Наверное, около года я следил за происходящим, смотрел материалы и в какой-то момент просто понял, что поеду. Начал искать добровольческий отряд, нашёл, списался, приехал в Донецк. Там как раз нужны были штурмовики. Так я стал штурмовиком.
— Военный опыт у вас к тому моменту уже был?
— Я проходил срочную службу. В Капустином Яру мы жили в палатках, я был связистом ПВО.
— Но зачем художнику идти на передовую? Чтобы получить материал?
— Не только поэтому, конечно. Но как художнику мне действительно важно было увидеть происходящее своими глазами. Можно вспомнить Василия Верещагина, который участвовал в боевых конфликтах. Как ты можешь серьёзно рассуждать о каком-то явлении, если всё твоё представление о нём создано несколькими роликами в интернете?
Мне важно было самому приехать, увидеть людей, поговорить с местными, получить собственный опыт. Он может не подтвердить твои прежние представления.
— Вы как-то назвали свой первый штурм главным перформансом в жизни. Что имели в виду?
— Конечно, я говорю это не в том смысле, что война — художественная акция. Скорее это был главный перформанс лично для меня, самое сильное переживание.
Первый штурм я помню буквально посекундно. Всё происходило минут двадцать, но в памяти это можно разложить как двухчасовой фильм: первый шаг, первый выстрел, первая граната, кто и что сделал, какие были ощущения.
Ты находишься в каком-то очень странном состоянии. Ещё жив, но уже понимаешь, насколько близко может находиться смерть.
— Вас самого эти полгода сильно изменили?
— На войне ты в первую очередь сталкиваешься с самим собой: со страхом, с вопросом, готов ли рисковать собой ради другого. Я раньше не знал, что в какой-то ситуации смогу, например, вытащить раненого товарища и нести его. А потом критическая ситуация происходит — и ты вообще не думаешь о себе, просто делаешь.
На гражданке мы постоянно считываем социальные признаки: как человек одет, сколько у него денег, известен он или нет. А там совершенно неважно, кем ты был — депутатом, художником или трактористом. Важны совсем другие качества. Можно ли тебе доверять? Не бросишь ли ты товарища? Способен ли принять решение?

«На передовой всё равно доставал фотоаппарат»
— Художник в вас во время службы вообще выключался?
— Нет. Видимо, это невозможно выключить. Я много снимал на плёнку. Мои сослуживцы иногда смотрели на меня как на сумасшедшего: бой идёт, а я ещё достаю фотоаппарат.
Конечно, я не делал это во вред задаче. Если появлялась возможность — снимал.
А однажды мы долго находились на позиции в подвалах. Я нашёл баллончики и пошёл рисовать на улице. Увидел обгоревшую стену — гарь выглядела как след от сгоревшей спички. И нарисовал там спичку.
Рядом идёт бой, могут прилететь мины, ты периодически забегаешь за угол — и при этом несколько минут рисуешь стрит-арт.
Плёнка с передовой. Фронтовые фотографии художника Виктора Забуги
— После возвращения прежние работы не стали казаться слишком наивными?
— Стали. То, что было раньше, мне теперь кажется более поверхностным — то самое панковство ради панковства. Я к этому уже не вернусь. Сейчас мне интереснее не сама война в лоб — не условная картина, где бегут солдаты, — а состояние человека после неё, память, последствия, то, как этот опыт остаётся внутри.
«Неинтересно просто пририсовать букву Z»
— При этом вы довольно критически отзываетесь и о части патриотического искусства. Почему?
— Конечно. Я вообще против того, чтобы патриотизм превращался в примитивный ура-патриотизм. Когда речь идёт о войне, где погибают люди, нужно хотя бы понимать, о чём ты говоришь.
Если художник написал обычную батальную картину и просто добавил бойцу повязку с буквой Z, для меня от этого работа автоматически современной не становится. Убери эту повязку — и непонятно, Афганистан это, Чечня или какой-нибудь другой конфликт. А ведь сегодняшняя война совершенно другая: дроны, технологии, цифровая среда. Мне интересно искать язык именно для неё.

— Ваш новый проект как раз об этом?
— Да. Выставка будет называться «Линия соприкосновения». Там будут объекты, вещи, переработанные впечатления, привезённые оттуда артефакты. Мне важно, чтобы это была не выдумка.
Допустим, идёшь и видишь раздавленный танком детский трёхколёсный велосипед. Розовый, лёгкий, детский — уничтоженный тяжёлой машиной. На него смотришь уже как на готовый объект. Не потому, что хочется эстетизировать войну, а потому, что одна вещь иногда говорит о происходящем сильнее длинного текста.

— Вы намерены снова отправиться на передовую, верно?
— Пока конфликт продолжается, я не могу оставаться в стороне.
Когда видишь, что там погибают двадцатилетние ребята, у которых могла быть долгая жизнь впереди, сложно сказать себе: «Ну, это не моя проблема».
При этом я совершенно не считаю, что все должны делать то же самое. Не нужно мерить людей тем, был человек на фронте или нет. Кто-то должен быть там, кто-то должен работать здесь, кто-то — писать статьи, фотографировать, заниматься своим делом.
Я пошёл не ради того, чтобы меня называли героем, и не ради медали. Просто в тот момент почувствовал: это мой выбор и моя ответственность.
Сейчас чувствую так же.
Этот разговор состоялся незадолго до отъезда художника. В начале октября Виктор Забуга вновь отправился в зону СВО. Уже полтора месяца петербургский художник находится на передовой.