Ее называли музой, надеждой блокадного Ленинграда. Хрупкая на вид, она стала символом стойкости, мужества, верности своим принципам, несмотря на самые страшные обстоятельства. Откуда же эта несгибаемая воля? Как нашла она в себе силы выдержать все испытания, которые с лихвой отмерила ей судьба? О нелегком пути, который прошла Ольга Берггольц — в материале spb.aif.ru.
«Будет настоящий поэт»
Ольга родилась в семье заводского врача, обрусевшего немца Фёдора Берггольц. Тогда семья жила на рабочей окраине столицы, в районе Невской заставы. Еще в школе способная девочка писала стихотворения, причем неплохие. На её творчество обратили внимание Горький, Маршак, а Чуковский выразил надежду, что «со временем это будет настоящий поэт». Казалось, так всё и произойдет. Оля закончила филфак Ленинградского университета, затем работала корреспондентом, начала выступать с собственными произведениями. Пришла в первая любовь. В 18 лет, совсем юной, она вышла замуж за поэта Бориса Корнилова. В 1928-м у них родилась дочь, однако через два года пара рассталась. Ольга уехала в Казахстан, где трудилась в одной из многотиражек, и в Ленинград вернулась уже в 1930-м.
Здесь и произошла встреча, которая во многом повлияла на её дальнейшую жизнь. Ещё во время учёбы на филфаке она испытывала чувства к однокурснику Николаю Молчанову. Теперь они вспыхнули вновь. Молчанов стал вторым мужем Берггольц, а вскоре она родила вторую дочку Майю. Наверное, это были последние спокойные годы в её жизни. Дальше, как потом напишет Лидия Чуковская, беды пошли «за ней по пятам».
В 1934-м умерла маленькая Майя. Еще через два года не стало старшей дочки Ирины. Потеря детей была страшным горем, так что Берггольц даже хотела свести счеты с жизнью. Но женщину ждал ещё один удар. В 1937-м, по якобы за антисоветскую агитацию, арестовали её первого мужа Бориса Корнилова. Затем, в декабре 38-го пришли за самой.
«Двух детей схоронила»
По делу она проходила как свидетель. Ее обвинили в «террористической деятельности», помощи Корнилову, который писал «контрреволюционные произведения». Тогда она не знала, что Бориса расстреляли. Ему не было и 30 лет. Ольга провела в тюрьме, печально знаменитых «Крестах», 197 дней и «столько же ночей». Признания в несуществующем заговоре из неё пытались получить пытками. Беременную вызывали на допросы, истязали так, что выбили сапогами ребёнка.
«Двух детей схоронила
Я на воле сама,
Третью дочь погубила
До рожденья — тюрьма...»
Стать матерью она уже не смогла. Вскоре Берггольц уволили с работы и исключили из партии.
«...я сначала сидела в медвежатнике у мерзкого Кудрявцева (следователь, который вёл дело — Ред.) потом металась по матрасу возле уборной — раздавленная, заплеванная, оторванная от близких с реальнейшей перспективой каторги и тюрьмы на много лет... Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули ее обратно и говорят: «живи».
Отпустили её в 1939-м — «за отсутствием состава преступления». Оказалось, донос, по которому поэтессу арестовали, был ложный. Написал его один из «хороших друзей», Леонид Дьяконов... Все эти подробности стали известны только в 2009-м, когда открыли архивы ФСБ и рассекретили её личное дело.
«Говорит Ленинград!»
Как было стереть воспоминания от пережитого кошмара? Заглушить боль Берггольц пыталась алкоголем. По воспоминаниям современников, пила она в тот период много. Усиливала депрессию и тяжелая болезнь мужа Николая Молчанова.
Она уже вычеркнула себя из жизни, но началась война. Берггольц с семьей должны были эвакуировать, однако в январе 1942-го Николай Молчанов умирает от голода. Ольга принимает решение остаться. Уже в первые дни блокады она пришла в Ленинградское отделение Союза писателей, и спросила, «где и чем может быть полезна». Ее направили в литературно-драматическую редакцию ленинградского радио. Это оказалось определяющим. Буквально на глазах у окружающих Ольга преобразилась. Из истерзанной, измученной переживаниями женщины стала поэтом, олицетворяющим стойкость Ленинграда. Не сломалась, а боль и обиду переплавила в новые, зрелые стихи. Почти ежедневно Берггольц вела передачи «Говорит Ленинград!», делала репортажи с фронта, читала их по радио. Ее голос, наполненный небывалой энергией, звучал в эфире три с лишним года.
Как никто другой она умела, разговаривать с погружённым в голод и холод городом.
«Скрипят, скрипят по Невскому полозья; На детских санках, узеньких, смешных, В кастрюльках воду голубую возят, Дрова и скарб, умерших и больных».Блокадники вспоминали, что мягкий задушевный голос поэтессы, звучащий по радио в осаждённом городе, стал им родным. Реальность, без тепла, света, еды, была настолько жестокой, что казалось: людям не до стихов. Но Берггольц писала так, что они становились точкой опоры для каждого, кто их слушал.
«Бытие — там»
Показательный факт: в блокаду Берггольц, которая тогда была уже популярной, не получала никаких дополнительный пайков, усиленных норм. Хотя в осажденном городе, как теперь известно, работали закрытые распределители, где приобретали продукты многие известные люди. Это она сказала: «Сто двадцать пять блокадных грамм, с огнем и кровью пополам». В итоге у истощённой Ольги диагностировали дистрофию и в 1942-м отправили в Москву, чтобы хоть немного подлечиться. Поразительно, но из столицы, где «сытно и тепло», она торопится скорее «назад, в Ленинград, в блокаду. Свет, тепло, ванна, харчи — все это отлично, но как объяснить им, что это вовсе не жизнь, это сумма удобств. Здесь только быт, бытие — там».
Такой же стойкой осталась Ольга Фёдоровна и после войны. Несмотря на то, что к ней пришли слава, известность, награды, в том числе Сталинская премия, своей принципиальности она не изменила. Поддержала Анну Ахматову, когда цензура стала запрещать ее стихи, неоднократно поднимала «вопросы о репрессиях», хотя власть это откровенно раздражало. Она так и не увидела свою книгу «Дневные звезды», которую не рез предлагала издательствам. Только в наши дни опубликовали и ее дневники, где писательница рассказывала правду о блокаде. «Никто не забыт и ничто не забыто» — эти строки Ольги Берггольц, высеченные на стеле Пискарёвского мемориала, с полным правом относятся и к ней самой.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
Не давали есть, связывали руки. Зачем унижали Александра Пушкина? 
Розгами, стихами и потешными книгами. Как учили будущих императоров 
«Рязанский парень со стихами». Петербургские адреса Сергея Есенина 
«На месте Пушкина я не писал бы ей стихов...» Какой была Анна Керн