Петербург — город, который часто спорит сам с собой. Новые здания здесь неизбежно сопоставляются с историческим обликом, промышленные объекты — с экологией, реконструкция — с памятью места. Практически любой крупный проект рано или поздно обзаводится инициативной группой, чатом, петицией и аргументами против.
В этой привычке есть очевидная польза. Общественное внимание заставляет чиновников, проектировщиков и инвесторов открывать документы, объяснять решения и внимательнее относиться к спорным вопросам. Но здесь же проходит и другая тонкая грань: там, где защита общественного интереса начинает незаметно перетекать в политическую плоскость.
История Петербурга знает немало примеров того, насколько ненадежным ориентиром бывает сама громкость возмущения. Дом компании Singer на Невском в начале XX века критиковали Александр Бенуа и Евгений Лансере. Современникам вообще нелегко давалась новая архитектура главного проспекта: магазин купцов Елисеевых называли вычурным, «купеческим модерном» и чуть ли не уродующим Невский. Сегодня оба здания входят в открыточный набор и заслуженно занимают место в ряду одних из самых узнаваемых архитектурных достопримечательностей Санкт-Петербурга.
В современной истории тоже есть показательные примеры. В начале 1990-х споры о воздействии комплекса защитных сооружений на Финский залив достигли такой остроты, что Ленсовет выступал за прекращение финансирования строительства петербургской дамбы. Две комиссии Российской академии наук пришли к противоположным выводам: от признания проекта безопасным до рекомендации разобрать уже построенную часть комплекса. Стройка на годы остановилась.
Комплекс в итоге достроили и ввели в эксплуатацию только в 2011 году. Сегодня КЗС защищает Петербург от нагонных наводнений, является частью КАД и одновременно обеспечивает водообмен между Невской губой и Финским заливом через систему водопропускных сооружений.
Эти примеры важны не как демонстрация победы одной стороны спора над другой. Они показывают другое: общественная тревога — это, безусловно, повод тщательно проверить проект, а не бездумно его запретить.
Петербургу приходится одновременно сохранять свою самобытность и развиваться. Поэтому серьезный городской спор начинается не с универсального «нет», а с более трудных вопросов: соответствует ли проект требованиям, какие риски действительно существуют, учтены ли они и насколько убедительны предлагаемые решения.
Конфликт как политический лифт
Любой локальный конфликт обладает свойством, которое не могут оставить без внимания люди с политическими амбициями: аудитория. Не нужно искать тему — она есть. Не нужно объяснять людям, почему им следует переживать, — они уже переживают. Не нужно годами собирать актив: есть готовые чаты, инициативная группа, подписи, встречи, журналисты и понятный противник. Не хватает только того, кто это может возглавить и трансформировать активистов в свой электорат.
То, что другие политики собирают годами, лидер громкого конфликта получает практически одномоментно. Соблазн очень велик, поэтому путь от общественной кампании до политической часто оказывается удивительно коротким. Сначала человек выступает от имени жителей, потом становится главным комментатором конфликта, приобретает узнаваемость — а еще через некоторое время его фамилия появляется в избирательном бюллетене.
В Петербурге были и куда более грубые варианты капитализации протеста. Бывшего депутата Заксобрания Вячеслава Нотяга в 2018 году суд признал виновным в получении взятки от представителей строительной компании. Он поначалу поддерживал протестную инициативу горожан по отмене уплотнительной застройки в микрорайоне «Ульянка» в Кировском районе Петербурга и сам участвовал в стихийных митингах местных жителей. А позже предложил застройщику передавать ему ежеквартально 300 000 рублей за невмешательство в ситуацию. История почти хрестоматийная: сначала противостояние строительству создает политический ресурс, а затем уже сама способность прекратить борьбу приобретает цену.
После таких сюжетов люди закономерно становятся менее доверчивыми. От очередного профессионального борца «против» начинают ждать ответа не только на вопрос, что именно ему не нравится, но и на другой: что он собирается делать со своей популярностью дальше.
Когда страх работает быстрее экспертизы
Самая плодородная почва для общественной мобилизации — экология. Градозащита и сохранение исторической памяти для большинства людей — что-то абстрактное. А когда мы слышим слова «вред здоровью», «выбросы» или «опасное производство», то дело сразу приобретает личный характер. Здесь возникает фундаментальная асимметрия: страх распространяется быстрее экспертизы.
Слоганы: «Уничтожат лес!» или «Опасный завод» помещается на одну картинку и работают без дополнительных пояснений. Документы о реальном воздействии, статусе территории, результаты исследований и природоохранные решения — не так увлекательны и требуют времени для прочтения и понимания.
Именно поэтому экологический конфликт особенно удобен для политической мобилизации. Сначала появляется реальный или предполагаемый риск. Затем его описание упрощается до нескольких сильных слов. Потом вокруг этих слов возникает аудитория. А дальше уже становится не так важно, что написано в очередном заключении: сам конфликт начинает жить собственной жизнью.
Петербург видел эту механику много раз — вокруг зеленых зон, дорог, новых кварталов и производственных объектов. Иногда общественное давление выявляет реальные проблемы. В других случаях наиболее громкие прогнозы так и остаются прогнозами.
Но чем чаще совершенно разные истории описываются одинаковыми словами — «катастрофа», «уничтожение», «отравление», — тем сложнее отличать реальный экологический риск от политически удобной упаковки.
Характерный пример последних лет — Белоостров, где вокруг планов строительства нового асфальтобетонного предприятия сформировалась инициативная группа. История начиналась как локальная экологическая кампания, участники которой в социальных сетях подчеркивали дистанцию от партийной политики и отсутствие соответствующих амбиций.
К выборам в ЗакС и Государственную Думу 2026 года эта дистанция внезапно пропала. Одна из заметных активисток — Олеся Соколова — стала зарегистрированным кандидатом от «Справедливой России». Само региональное отделение партии публично подтверждало ее регистрацию, а в соцсетях отдельно напоминали о прежних заявлениях Соколовой об отсутствии политических амбиций и критике, которую ее выдвижение вызвало у части жителей.
Можно предположить, что то, что начиналось как разговор о промышленном проекте, к выборам успело обзавестись уже вполне обычным для политики вопросом — кто же именно будет представлять движение в бюллетене?
Когда аудиторию собирают вокруг формулы «мы местные жители, политика нас не интересует», а затем одно из публичных лиц движения оказывается кандидатом партии, неизбежно возникает вопрос: когда именно закончился активизм и началась избирательная кампания? И был ли между ними вообще четкий рубеж?
Конфликт, которому нельзя закончиться
Политизированный активизм выдает еще одна особенность. Для нормальной общественной кампании существует понятный финал: нарушение устранено, документы проверены, опасения подтвердились — приняты меры или не подтвердились — аргумент снимается.
Политическому конфликту финал не нужен. Решенная проблема перестает производить новости, эмоции и узнаваемость. Отсюда простой тест для любой громкой кампании: существует ли вообще результат проверки, после которого ее лидеры готовы признать вопрос исчерпанным?
Если любой новый документ заранее объявляется фикцией, любое заключение — купленным, любое решение органов власти — заведомо недостоверным, а отсутствие подтверждения первоначального опасения лишь рождает новое опасение, конфликт становится бесконечным. Компромисса здесь не будет, а общение сторон становится бессмысленным. Здесь уже не требуются доказательства, нужно только продолжение.
В этом и есть принципиальная разница между созиданием и деструкцией. Первое предполагает, что после критики должно что-то появиться: восстановленный объект, рабочее решение, понятный результат. Второму достаточно, чтобы чего-то не появилось. И чем чаще общественная деятельность сводится именно к этому «не дать», тем легче активизм превращается из способа улучшить город в способ бесконечно воевать с любыми изменениями.
Протестная инфляция
У такой модели есть негативное последствие: у громкой риторики есть предел прочности. Если каждый новый дом — «уничтожение Петербурга», каждое производство — «экологическая катастрофа», каждая дорога — «убийство района», а любой неудобный вывод экспертизы — «очередной обман жителей», слова постепенно теряют стоимость.
Наступает протестная инфляция. И больше всего от нее страдает вовсе не бизнес и не власти. Цену платит следующий активист, который приходит уже с настоящей проблемой.
Реальные нарушения никуда не исчезают. Бывают плохие проекты, незаконные вырубки, попытки сэкономить на безопасности, уничтожить ценное здание или провести сомнительное решение.
Но после десятого обещанного бедствия одиннадцатое предупреждение аудитория встречает уже со скукой: опять что-то «уничтожают».
Получается парадокс: чем чаще общественник выбирает максимальную громкость, тем меньше веса остается у следующего его предупреждения, проще говоря, как в басне Эзопа «Мальчик, который кричал: «Волк!». В итоге модель «просто против» постепенно начинает обесценивать именно тот инструмент, на котором держится общественное доверие.
Политическая капитализация ускоряет этот процесс. Яркий пример такого исхода — результаты выборов в Заксобрание Петербурга в 2026 году. «Справедливая Россия» исторически делала ставку на громких протестных историях, но возникает такое ощущение, как будто чаще всё заканчивалось громкими обещаниями — помочь, разобраться, отменить проект. Вполне вероятно, что отсутствие результата спустя годы могло дать о себе знать: на выборах в городской парламент партия набрала всего 2,65% голосов и, не преодолев пятипроцентный барьер, покинула Мариинский дворец.
Не запретить, а разобраться
У политизированной протестной модели есть фундаментальный недостаток: она значительно лучше отвечает на вопрос, чего делать не нужно: не строить, не расширять, не реконструировать, не размещать. Но не даёт ответов, что на самом деле не так с проектом, и как это исправить.
Пятимиллионный город невозможно развивать с помощью одного глагола «запретить». Петербургу нужны дороги, инженерные сети, больницы, школы, жилье, производства и транспорт. Существующие предприятия приходится модернизировать и обновлять инфраструктуру в соответствии с современными экологическими требованиями.
И в Петербурге есть примеры того, как работает такой конструктивный подход. Когда вокруг «Новой Голландии» или Левашовского хлебозавода возникали споры, диалог экспертов, жителей и инвесторов привел не к заморозке проектов, а к их пересмотру и бережной реставрации. В результате бизнес реализовал свои планы, а город вместо вечных заборов и митингов получил образцовые общественные пространства.
Точно так же в инфраструктурных и промышленных проектах зрелый общественный контроль добивается не отмены стройки, а экспертиз или наиболее современных технологий. Созидательный активизм хочет получить результат. Деструктивный — максимально продлить конфликт.
И именно здесь проходит куда более важная граница, чем привычное деление на власть, бизнес и активистов. У общественного движения нет административного ресурса, рекламных бюджетов или строительной техники. Его главный капитал — доверие. Потратить его на политическую кампанию можно быстро. Вернуть обратно — намного сложнее.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
