Грузинская община — одна из старейших и самых ярких в Северной столице. Здесь, на берегах Невы, князья и поэты, рестораторы и священники веками вплетали кавказскую нить в строгий имперский мундир города. Spb.aif.ru рассказывает, как тоска по солнцу стала неотъемлемой частью петербургского характера.
Георгиевский трактат и поломанные судьбы
Когда говорят «грузины в Петербурге», первое, что приходит в голову, — хинкали. Ну, может, ещё хачапури. И тосты — длинные, красивые, под коньяк. И это всё правда, но только самая верхняя, простая часть огромного слоя. Копнёшь глубже — и там такие истории, что позавидует любой сериал. Предательство и верность, выбор между родиной, которую потерял, и новой страной, которую принял, блеск аристократических салонов и почти детективные повороты судьбы. Грузинская диаспора в Петербурге — это не про еду. Это про то, как люди триста лет пытаются удержать себя, не потерять свои корни и при этом стать частью чужого, холодного, имперского города на болоте. И — представьте — у них получается.
С чего всё началось? В конце XVIII века Грузия задыхалась. Картли-Кахетинское царство — тогда так называлась восточная Грузия — было зажато между Персией и Османской империей. Двери захлопывались, выбора почти не осталось. Старый, больной и уставший царь Ираклий II понимал: ещё немного — и страну просто сотрут с карты. Тогда он сделал шаг к России — единоверной, далёкой, но сильной.
Георгиевский трактат 1783 года стал этой точкой. Грузия переходила под протекторат Российской империи. И понеслось. Дворяне, князья — все, кто имел вес, кто что-то решал в грузинской политике, — начали собирать чемоданы. Не потому что хотели. А потому что так было надо. В Петербурге их ждали, но не как равных — как вассалов.
Багратионы, Чавчавадзе, Дадиани, Эристави. Имена, которые в Грузии звучали, как гром. А здесь, на берегах Невы, они стали просто «ещё одними князьями». Их селили на Синадской улице — теперь это улица Декабристов. Место, где они пытались привыкнуть к тому, что горы остались где-то там, за тысячу вёрст, а здесь — только дождь, гранит и бесконечное петербургское небо.
Однако грузины в Петербурге появились задолго до Георгиевского трактата.
Пётр I вообще любил окружать себя людьми умными, необычными. И среди его ближайших сподвижников был Александр Арчилович Багратиони — грузинский царевич. Он воевал за русскую землю, когда Петербурга ещё толком не было. Участвовал в сражениях, входил в доверие к царю. Этот человек показал: грузины могут быть верными России не на словах, а на деле. И это стало примером для многих.
Затем была война 1812 года. Грузинский гусарский полк — это звучит гордо, да? — сформировали именно в Петербурге. А Пётр Багратион, тот самый, которого каждый школьник знает по фильму про Кутузова, — из этого же рода. Легендарный генерал, смертельно ранен на Бородинском поле, его имя выбито в пантеоне русской воинской славы.
Где куётся душа нации
В XIX веке Петербург — уже не просто столица империи. Это кузница, город, который затягивает, перемалывает и выдаёт на-гора новых людей, с новыми идеями. Грузинская молодёжь ехала сюда не за чинами — за образованием. В Петербургском университете учились те, кто потом станет совестью Грузии. Акакий Церетели — поэт, которого знает каждый грузин. Илья Чавчавадзе — отец нации, тот, кого потом убьют за его идеи. Нико Николадзе — публицист, мыслитель.
Даже Александр Бородин — да-да, тот самый композитор, автор «Князя Игоря» — родился в семье, где грузинская кровь была сильна. Считал он себя вроде как русским, но корни... от них никуда не деться.
А в XX веке — Георгий Баланчин, хореограф, который перевернул балет. Ираклий Андроников, литературовед, которого любила вся страна за его устные рассказы. Все они — с грузинскими фамилиями, с грузинской душой. И все — петербуржцы. Или ленинградцы. Но внутри них всегда звучит тот самый гортанный, древний язык.
Если аристократы принесли на берега Невы политику, а интеллигенция — литературу, то купцы сделали грузинскую культуру народной, доступной и понятной.
В 1886 году братья Макаевы — князья Макашвили — открыли в городе сеть винных погребов. И ресторанов. Там можно было попробовать настоящий шашлык, чахохбили, плов и запить всё это настоящим грузинским вином.
Их заведения стояли на Невском, Литейном — запах мангала, кинзы, только что испечённого хлеба. Это был портал, маленькое окно в другую реальность — солнечную, щедрую, бесконечно гостеприимную.
Сегодня грузинские рестораны — один из самых быстрорастущих сегментов общепита в городе. И это не просто мода. Это эхо тех самых Макаевых, которые сто лет назад показали: грузинская еда — это не просто еда. Это стиль жизни.
Часть города
В девяностые годы, когда СССР рухнул, в Петербург хлынули беженцы из Абхазии. Тысячи людей, которые потеряли всё, кроме себя. И они искали не просто жильё. Они искали место, где можно помолиться на родном языке.
Им дали полуразрушенный храм Шестоковской иконы Божией Матери на Старорусской улице. Представьте: 1993 год. Нищета, разруха, всё брошено. А эти люди — грузины, беженцы, без денег, без связей — начинают восстанавливать церковь, своими руками. Кто умеет — кладёт кирпичи, кто не умеет — таскает мусор. Потомок грузинских царей Аристо Багратиони инициировал этот проект. Председатель землячества «Иверия» Бадри Какабадзе вложил силы, связи, деньги. И получилось! В 2002 году храм освятили.
Сегодня там службы — на грузинском и русском. Потому что эти люди не выбирают между Грузией и Россией. Они выбирают быть и теми, и другими. Не предавая при этом никого.
В 1966 году в Калининском районе появилась улица Руставели — в честь великого грузинского поэта XII в. А полвека спустя, в декабре 2016-го, на пересечении этой улицы с проспектом Просвещения поставили памятник. Зураб Церетели — да, тот самый — создал скульптуру. Руставели в полный рост, с книгой в руках, спокойный, величавый. Открывали его на деньги частных лиц и самой диаспоры. Без участия бюджета.
И вот теперь самый обычный спальный район украшает памятник человеку, который жил восемьсот лет назад. Но он там свой. Органичный. Потому что грузинская культура в Петербурге уже не гостья. Она такая же часть города, как Исаакий или Медный всадник. Просто чуть моложе.
Цифры, которые ничего не объясняют
По переписи 2021 года в Петербурге живут около 6,5 тыс. грузин. Активисты говорят — от 30 до 40 тыс. Кому верить? Вопрос сложный. Потому что многие просто не указывают национальность. Или уже не считают себя чисто грузинами. Или наоборот — считают, но документально это никак не подтверждено.
Но суть не в цифрах. Суть — в людях. Диакон Александр Схиртладзе, например, говорит, что здесь, в Петербурге, грузинскую культуру хранят лучше, чем в некоторых регионах самой Грузии. Звучит парадоксально, но это правда. Когда вырван из родной среды, ты цепляешься за традиции, как за спасательный круг. Ты поёшь грузинские песни громче. Готовишь хинкали чаще. Поминаешь предков тщательнее.
Землячество «Иверия» — это не просто организация. Это семья. Помогают новым приезжим, устраивают Дни культуры, фестивали кино. Связывают тех, кто разбросан по городу.
Имена? Алексей Баиндурашвили — академик, учёный с мировым именем. Темур Чхеидзе — режиссёр, чьи фильмы знают и в России, и за рубежом. И многие другие. Врачи, инженеры, преподаватели, бизнесмены. Люди, которые работают, строят, воспитывают детей. И никто не говорит о том, что они «не отсюда». Они отсюда. Они — часть Петербурга.
Грузинский дух в Петербурге — это не про хинкали. Хотя они тоже важны. Это про способность оставаться собой в чужом городе, про верность своим корням и при этом умение стать частью большого целого. Триста лет они здесь, и все эти годы доказывают — никакая политика и границы не могут отменить главного: человеческого тепла, песни и памяти. И, судя по всему, это не закончится никогда.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
