Музыка Дмитрия Шостаковича — это не просто ноты и партитуры, а звуковая летопись XX века, полная боли и невероятной силы духа.
Но каким был сам великий композитор? И почему именно его музыка стала символом стойкости и мужества ленинградцев? Об этом spb.aif.ru рассказала музыковед, исследователь творчества Шостаковича и куратор музыкальных проектов Валерия Величко.
Карты и американские горки
— Валерия, принято считать, что биография и творчество Дмитрия Шостаковича изучены вдоль и поперёк. Кажется, что нового уже ничего не найти. Так ли это на самом деле?
— Да, жизнь и творчество Шостаковича — одна из самых исследованных тем в истории советской музыки. Количество работ о нём сопоставимо разве что с исследованиями о Петре Ильиче Чайковском. Однако парадокс заключается в том, что, несмотря на этот колоссальный пласт литературы, поле для открытий остаётся огромным. Всё-таки Дмитрий Дмитриевич ушёл от нас всего 50 лет назад — по меркам музыкальной истории это мгновение. Многие архивы ещё ждут своих исследователей, а личные воспоминания современников продолжают раскрывать новые грани его личности. Мы всё ещё находимся в процессе диалога с ним через время.
— Есть ли какой-то малоизвестный факт или история, которые лично вас удивили, показав Шостаковича как живого человека, а не бронзовый памятник?
— У меня есть любимая история, показывающая юного Шостаковича с непривычной стороны. Представьте: начало 1920-х, только-только открылась Петроградская филармония. Музыкальная жизнь кипит, билеты на концерт достать невозможно. Но молодой студент консерватории Дмитрий со своими друзьями регулярно пробирается на них обманом. Молодёжь проходила мимо капельдинеров на хоры, где тогда было пусто... Но самый забавный эпизод произошёл, когда один из друзей Шостаковича, забравшись обратно наверх после концерта, стал скидывать своим товарищам вниз их верхнюю одежду — галоши, пальто. Это была настоящая авантюра! И таких историй много. Например, Дмитрий Шостакович был страстным игроком в карты. Настолько азартным, что однажды проиграл музыку к спектаклю «Условно убитый» для Мюзик-холла. Или вот ещё деталь: он очень любил кататься на американских горках. И когда аттракцион сгорел, искренне переживал, что больше не сможет так развлечься. Эти штрихи делают композитора невероятно близким нам, живым человеком, которому легко сопереживать.
— В сознании многих композитор — человек с тяжёлой судьбой, писавший трагичную музыку в непростое время. Каким же он был на самом деле? Что говорят современники?
— Здесь мы сталкиваемся с одной из главных проблем изучения его наследия. Мы — поколение «второго рукопожатия», которое не застало Дмитрия Дмитриевича живым. Всё наше знание строится исключительно на чьих-то воспоминаниях, письмах, статьях. И здесь возникает интересный дуализм. В русскоязычном музыковедении существуют две волны восприятия личности Шостаковича. Первая — образ «правильного советского композитора», первого номера, на которого все равнялись. И это правда, Шостакович задавал тон эпохе. Вторая волна, более поздняя, связанная с работами Кшиштофа Мейера и других западных исследователей, рисует портрет Шостаковича-диссидента, глубоко травмированного человека, вынужденного носить маску. И это тоже правда. Если опираться на свидетельства современников, вырисовывается портрет скромного, вечно сомневающегося в себе человека, но при этом удивительно открытого и готового помогать другим. Внутренняя хрупкость и неуверенность парадоксальным образом сочетались с титанической волей, необходимой для выживания и творчества в тех условиях.
— Шостакович вёл дневники? Или сохранились его письма, в которых можно узнать его реальные мысли и чувства?
— Дневников он не вёл. Что касается писем, важно понимать исторический контекст: Шостакович прекрасно осознавал, что вся его переписка перлюстрируется. Поэтому язык его писем со временем кардинально менялся. Есть ранние письма, например, Ивану Соллертинскому. Ранний Шостакович пишет дерзко, свободно, с потрясающим чувством юмора, описывая ситуации без прикрас. Поздние письма, например, к Гликману — это уже совсем другой стиль. Так, в одном из них Шостакович дотошно и подробно перечисляет увиденные им портреты советских деятелей. На первый взгляд — сухой отчёт. Но очевидно, что это скрытый юмор, понятный только адресату. Менялась эпоха — менялся и язык композитора, становясь всё более эзоповым.
Архитектор звуков
— Говоря о музыке Дмитрия Шостаковича, нельзя не затронуть тему двойных смыслов. Исследователи постоянно ищут в его симфониях коды, цитаты, скрытые шифры. Он действительно вкладывал их, или это игра воображения музыковедов?
— Вопрос сложный. Начиная с переломного 1936 года, когда вышли знаменитые статьи «Сумбур вместо музыки» и «Балетная фальшь», положившие конец его карьере оперного композитора, главным жанром творчества Шостаковича стала симфония — причём чаще непрограммная, с «недекларированным» содержанием. Именно с Пятой симфонии начинается линия «музыкального ребуса», скрытого шифра. Официально финал декларировался композитором, как «творческий ответ на справедливую критику». Но любой человек с ушами понимал, что это ложь. Симфония писалась в разгар Большого террора. Это гимн человеческого духа, сохраняющего себя в нечеловеческих обстоятельствах. Зал вставал на премьере именно потому, что чувствовал эту невысказанную правду. Позднее Шостакович использовал автоцитаты, свою музыкальную монограмму, создавая единый метатекст, переходящий из произведения в произведение. Об этом блестяще пишет Леон Акопян в работе «Феномен творчества Шостаковича». Было бы самонадеянно думать, что эти смыслы возникли случайно. Композитор был гениальным архитектором звука и смыслов.
— Одно из наиболее известных произведений Шостаковича — Седьмая, Ленинградская симфония. В СССР она стала инструментом пропаганды, а во всём мире — символом борьбы с нацизмом. Как сам композитор относился к этому?
— Я не вижу здесь противоречия. Структура Седьмой симфонии уникальна тем, что она сделана максимально понятно для самой широкой аудитории. Её образы рельефны и считываемы. Первая часть — война, разрушающая мир. Во второй части появляется зашифрованная цитата из «Лунной сонаты» Бетховена — горькое размышление о том, как нация, принёсшая миру великих музыкантов, пришла к фашизму. Третья часть — обращение к вечной красоте и ценностям европейской цивилизации. Финал же предсказывает победу. Эта Симфония едва ли не плакатна, это своеобразная агитка, но высочайшего уровня. Именно поэтому исполнение симфонии в осаждённом Ленинграде имело такой колоссальный эффект. Существует известное свидетельство немецкого солдата, слушавшего трансляцию из города: именно в этот момент он понял, что город 111a сломить невозможно. Если люди в таком аду могут так играть такую музыку, они непобедимы. Симфония стала сочинением-символом, идеально выполнив свою миссию.
Звучит повсюду
— Мы часто говорим о гении Шостаковича, но редко упоминаем тех, кто стоял рядом. Можно ли сказать, что без окружения — семьи, друзей, учителей — этих шедевров бы не случилось?
— Безусловно. Роль среды, в которой растёт художник, колоссальна. Стиль Шостаковича уходит корнями в русскую музыку XIX века, а сам он — ветвь на огромном дереве нашей классики. Не меньшее значение имели исполнители. Ему посчастливилось писать для выдающихся театров своего времени — Малегота (Михайловского), Кировского (Мариинского), работать с режиссёрами вроде Немировича-Данченко. А в лице Евгения Мравинского, дирижёра и худрука заслуженного коллектива республики — симфонического оркестра Ленинградской филармонии, — он нашёл своего музыкального «соавтора». Не стоит забывать и о семье. Мать композитора была невероятно вовлечена в воспитание детей, поддерживала сына. До войны у него был тесный круг друзей, которые составляли его вторую семью. Этот период 1920–1930-х годов был в Ленинграде временем небывалой свободы и цветения новой музыки, и Шостакович впитал эту атмосферу дерзости и новаторства сполна.
— Его музыка влияет на современных авторов, особенно на популярную музыку? Может, мы слышим его мелодии, даже не подозревая об этом?
— Некоторые темы Шостаковича давно живут своей жизнью отдельно от автора. Тема нашествия из Седьмой симфонии стала самостоятельным символом, который используется в кинохрониках и фильмах о войне по всему миру. Мелодия знаменитого «Русского вальса» (на самом деле это фрагмент музыки к фильму «Первый эшелон») давно ушла в народ, и её используют далеко за пределами академических залов. А Стэнли Кубрик включил её в свой фильм «С широко закрытыми глазами». Вальс стал практически народной музыкой, уже почти без авторства.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
