Вечером 7 ноября 1920 года Дворцовая площадь Петрограда, носившая тогда имя Урицкого, превратилась в гигантскую театральную сцену, на которой разворачивалось, пожалуй, самое масштабное театрализованное действо в истории молодой советской власти. К третьей годовщине Октябрьской революции здесь была поставлена инсценировка «Взятие Зимнего дворца» — событие, которое само по себе стало историческим, даже если его содержание было художественным вымыслом, возведенным в ранг канона. Как это было — в материале spb.aif.ru.
Зачем понадобилась инсценировка
К 1920 году реальные события октября 1917-го уже начали обрастать легендой. Штурм Зимнего дворца, каким он виделся большевистской пропаганде, должен был стать не просто воспоминанием, а живым, коллективным переживанием. Организаторы революционных празднеств искали новые формы — не камерные спектакли для избранных, а «театр коллективного актера», где главным героем становился революционный народ.
Предшественниками этого действа стали постановки Театрально-драматургической мастерской Красной Армии, такие как «Свержение самодержавия» (1919), где красноармейцы играли самих себя, а текст во многом рождался из импровизации. Однако именно «Взятие Зимнего дворца» стало той точкой, в которой агитация, искусство и массовая психология слились воедино.
Жизнь как театр
Во главе постановки встал Николай Николаевич Евреинов — фигура парадоксальная. Теоретик «театра для себя», историк и драматург, он прославился до революции идеями театрализации самой жизни, а не сцены. Евреинов не был большевиком и не разделял революционных убеждений, но получил заказ на постановку и взялся за него с присущей ему энергией и концептуальностью. Вместе с ним работал целый коллектив режиссеров: Юрий Анненков (он же главный художник), Константин Державин, Александр Кугель, Николай Петров и другие. Инициатором и организатором выступил Дмитрий Тёмкин, служивший в политуправлении Петроградского военного округа и впоследствии ставший знаменитым голливудским композитором.
Сам Евреинов так формулировал сверхзадачу: зритель должен был не просто наблюдать, а почувствовать себя участником истории. Зимний дворец, по его замыслу, превращался в «исполинского актера», грандиозное действующее лицо, которое «выявит свою мимику и внутренние переживания».
Три сцены и один дворец
Пространственное решение постановки поражало воображение. На площади Урицкого были возведены две деревянные сценические площадки, соединенные мостом. Одна из них, «белая», изображала кабинет Временного правительства и буржуазные салоны, действие на ней шло в комедийно-сатирическом ключе. Вторая, «красная», представляла заводы и рабочие кварталы, где разворачивалась подготовка к восстанию. Третьей сценой становилась сама площадь и Зимний дворец. Евреинов подчеркивал: «Одновременно будут фигурировать три сцены. Две условные театральные и одна реальная историческая». Режиссеру предстояло свести воедино комедию, драму и батальное зрелище в единый стиль — «чисто театральный».
Техническая сторона постановки была не менее грандиозной, чем ее художественный замысел. Действие начиналось поздно вечером, и главным выразительным средством становился свет. Десятки (а по некоторым свидетельствам и сотни мощных прожекторов) выхватывали из темноты то одну, то другую часть площади, фрагменты декораций, людские массы. Кульминацией становился финал. Когда «восставшие» врывались во дворец, все окна Зимнего озарялись красным светом, а луч прожектора с крейсера «Аврора», стоявшего на своем историческом месте, высвечивал огромное красное знамя, взвивавшееся над зданием.
В представлении, по разным данным, участвовало от 8 до 10 тысяч человек: профессиональные актеры, красноармейцы, матросы, рабочие, артисты балета и цирка. Зрители располагались прямо на площади, под открытым небом. Их число оценивается в диапазоне от 45 до 100 тысяч, а иногда называют и более высокие цифры — до 150 тысяч. Погода в тот вечер была отвратительной. Шел дождь, и, по ироничным замечаниям современников, актеров порой было больше, чем зрителей. Но для организаторов важен был сам факт массовости. Революция должна была выглядеть как стихийное движение миллионов, и инсценировка эту иллюзию успешно создавала.
Почему это сработало
Парадокс «Взятия Зимнего дворца» 1920 года в том, что это была не реконструкция, а конструирование памяти, отмечает Алексей Верещагин, специалист по истории массовых театрализованных действ и русскому авангарду:
«Евреинов и его коллеги не стремились к документальной точности. Они создавали эмоционально убедительный образ события, которое к тому моменту уже стало мифом. И именно театральными средствами — светом, массой, пространством, сатирой и пафосом — им удалось закрепить этот миф в коллективном сознании на десятилетия. С точки зрения истории театра это был прорыв, ведь впервые сценическое действие вышло за пределы сцены и охватило целый архитектурный ансамбль, а зритель стал соучастником, а не наблюдателем».
С политической точки зрения это был идеальный инструмент легитимации: революция, разыгранная на той самой площади, где она якобы произошла, приобретала ореол подлинности, почти сакральности. «Ирония истории в том, что главный режиссер этого апофеоза, Евреинов, вскоре эмигрировал, а сама постановка осталась в памяти как один из самых ярких и самых двусмысленных спектаклей советской эпохи», — заключил Верещагин.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
